queyntefantasye: (Default)
[personal profile] queyntefantasye
Итак, “Макбет” в Москве: на неделе, сходила я на постановку Яна Кляты в МХТ Чехова. Вообще-то мы сначала собирались идти вместе с тетей, но потом почитали отзывы в сети, посмотрели кусочки из спектакля на ютубе, и тетя мне решительно сказала, что авангардными постановками она увлекалась в юности, а сейчас не любит, когда слишком громко, ярко и странно.
Так как я совсем не против всего этого, то пошла сама. Мне даже в общем, наверное, понравилось. Видно, что режиссер в поиске новых решений, что он очень интересно использует различные доступные ему средства, пробует то модернизацию, то интерактив, то возможности костюма. Проблема в том, что на данный момент постановка пьесы прямо представляет из себя запечатление процесса поиска; нет там единства, идеи, ее бросает от одной метафоры к другой, и время от времени – не то случайно, из-за смешения метафор, не то по какой-то непонятной прихоти автора – происходящее на сцене вызывает прямо-таки нездоровый смех.

Например: когда Макбет убивает Дункана, то все находящиеся на сцене в этот момент (Леди Макбет, спящие охранники и Малькольм) вдруг синхронно делают березку. Я, конечно, предполагаю, что это – метафора перевернувшегося мира, замещающая все нещадно выкинутые разговоры о безумной ночи, во время которой на замок спускается тьма и лошади едят друг друга, но смотрится это нехорошо и неуместно, и вызвало у публики несколько истерическое хихиканье.

Еще, например, вот интересное решение: режиссер делает сына Банко младенцем месяцев семи-восьми. Широко, в общем-то, известно, что “Макбет” как пьеса очень увлечена образом младенца в контексте жестокого, перевернувшегося мира (перевернувшегося еще до убийства Дункана; в самом начале пьесы, ведьмы обозначают это смешение понятий, произнося хором свои знаменитые строки: “Fair is foul, and foul is fair” - в переводе Пастернака: "Зло есть добро, добро есть зло!"). Так, склоняя Макбета на спланированное преступление, его жена сердито говорит:
Кормила я и знаю, что за счастье
Держать в руках сосущее дитя.
Но если б я дала такое слово,
Как ты, - клянусь, я вырвала б сосок
Из мягких десен и нашла бы силы
Я, мать, ребенку череп размозжить!
А Макбет представляет себе жалость нагим младенцем в середине бури. Позже, варя свое зелье, ведьмы положат в него “Finger of a birth-stranged babe, / ditch-delivered by a drab” (палец младенца, удавленного при рождении, брошенного в придорожный ров). А один из духов, являющихся Макбету, приходит в виде окровавленного младенца.
Поэтому, когда мы видим Банко, пришедшего говорить с Макбетом с голеньким младенцем на руках, ощущение угрозы сгущается, а уж когда Макбет сам берет ребенка на руки, глядя пристально на него (что же, я продал душу для наследников Банко?), и вовсе трудно оставаться спокойным: сразу вспоминается яростный монолог леди Макбет о вышибании детских мозгов о стену.

Но естественно, тут же начинаешь думать о логистике: а как же тогда сцена, в которой ребенок спасается от убийц? Ему, наверное, должен будет кто-то помочь. Кто же? Неужели ведьмы? И вот ты ждешь эту сцену с нетерпением, а происходит следующее: а) выключают свет, и сцена проходит в полной темноте, б) Банко со своим младенчиком в темноте непринужденно разговаривают, причем за младенчика противным писклявым голосом очень явно  говорит единственная женщина в постановке, о ней позже; диалог у них такой: младенчик монотонно пищит: "Хочу пить, хочу писать, хочу кушать, хочу тортик" (хотя в предыдущей сцене он только гулил и вопил), на что Банко так же монотонно отвечает, что они скоро придут, и он купит ребенку тортик, кексик и чего-то там еще, и в) совершенно непонятно, что вообще происходит в темноте и как младенцу удается удрать от двух убийц, которые почему-то пытаются тоже предложить ему тортик и кексик. То есть, опять же, тут с одной стороны возникает нехорошее хихиканье, а с другой просто по-человечески непонятно, с какой целью нам это показывают и понимает ли режиссер-поляк, какой эффект производит эта довольно безумная сцена.

Зачастую очень сильные моменты ни к чему не привязаны и болтаются сами по себе. Два примера. Первый: когда поднимается занавес, мы видим сцену, наполненную зелеными воздушными шарами, по которой бродят три ведьмы в ночных рубашках (в програмке их называют «вещие сестры», но не суть), играют с этими шариками, потом один лопают, пугаются, играют в похороны; они немного переигрывают, мне показалось, но в общем аллегория там просматривается довольно четкая – ведьмы как девочки, играющие человеческими жизнями, ладно. И вот когда они уходят за кулисы, из шаров вдруг молча и страшно начинаются подниматься полуголые мужчины – один, два, пять, десять, целый полк! Это сильный момент: из поля шаров рождается поле битвы, солдаты встают из-под земли, чтобы потом под нее уйти в сражении (как воины, рожденные из зубов дракона). Но этот сильный момент очень быстро теряется: во-первых, тут начинает играть громкое техно и мужчины в старательной хореографии изображают стилизованное сражение, что само по себе неплохо, но тянется так страшно долго, что успеваешь заскучать и задуматься о своем, а во-вторых, режиссер ровно ничего из этого начала не делает. Единственный момент, когда шары снова появляются (наверное) – это когда в сцене пророчества все три ведьмы почему-то появляются «беременными», и в какой-то момент синхронно лопают свои животы булавкой. Казалось бы, стоило как-то вернуться к этому образу солдат, встающих из-под земли, в конце, когда уже лес идет на замок, или хотя бы как-то использовать камуфляж, в котором сначала появляются Макбет и Банко, но нет – "лес" идет, видимо, в маскхалатах, которые больше всего похожи на самодельные костюмы елочек с какого-то праздника.

Второй момент: с привратником, выходящим после убийства Дункана. Он и у Шекспира очень метатеатральный персонаж, указывающий зрителям на некоторые главные темы пьесы, а Клята еще и локализовал этот момент. Привратник сходит со сцены в проход, такой дяденька-охранник в хаки, и начинает спрашивать у зрителей, слышали ли они стук? Ведь кто-то, кажется, стучал? Кто-то на прямой вопрос подыгрывает, отвечает, что да, слышал. Кто-то говорит, что нет. И тогда дяденька-охранник становится серьезным, даже торжественным, и поучительно замечает (передаю его монолог отрывочно, по памяти): Это очень странно, что вот тут граждане слышали, а вы говорите, что не слышали. Знаете, что это значит? Это значит, что кто-то тут кривит душой. Это, в конце концов, вопрос безопасности. Если мы были бы более внимательны, мы бы могли быстро вычислить, что стучал. Надо быть бдительными, граждане! Надо быть бдительными к звуками и даже к запахам, и тем более, к всяким подозрительным личностям. Тут он на некоторое время переходит к тексту пьесы, потом: Запасатесь платочками, в аду будет горячо. Это старая пословица, кстати, времени Шекспира.
Меня этот момент очень впечатлил, потому что я люблю метатеатр и локализацию, да и вообще сработано было просто великолепно: и смешно и страшно, шекспировский привратник вне времени, надевший форму хаки, открывающий дверь в заново перевернутый мир. Но этот эпизод кончился и он никак, абсолютно никак не был подхвачен. Вот просто он был сам по себе, как будто режиссеру пришло в голову – а что если сделать так? – но не подумалось, что надо бы эту тему как-то продолжить и привести к какому-то логическому заключению.

И вот это, наверное, мое самое большое впечатление от этой пьесы – впечатление какой-то разобщенности. В первый раз я видела, как метафора или прием – сами по себе, возможно, удачные и любопытные – становятся смешными или скучными без контекста. Да, интересно, что леди Макбет играет мужчина, да, это делает ее монолог (“unsex me here”) очень интригующим, но этот мужчина пытается довольно глупо и грубо изображать то, что он видит как женскую суетливость, кокетство. Я неоднократно видела шекспировские постановки, играющие с переменой пола, но всегда там просматривалась какая-то цель (пусть и недостигнутая), какое-то зерно. А тут было впечатление, что мужчину на роль леди Макбет взяли единственно ради этого монолога, чтобы добиться минутного впечатления, а потом уж не стали со всем остальным заморачиваться. Опять же, интересно, что сцену своего сомнамбулизма леди Макбет играет в костюме гигантского ночного мотылька, бьющегося под музыку, интересны врачи (бывш. убийцы), сидящие так обыденно на своей каталке, но это единственный раз, когда кто-то является в костюме. Метафора не вливается в логику постановки. Это сюрреальный сон? Но Макбет беседует с врачами, причем они отходят от текста, и эта локализация ну никак не соединяется с гигантским насекомым на сцене.

Почему ведьмы в какой-то момент появляются в обтягиваюших костюмах и на каблуках, и танцуют эротический танец, а позже изображают заводных кукол? Зачем над сценой летает мини-дрон? Что он изображает? Судьбу? Зачем на заднике висит огромный экран, на который проецируют то снимаемое дроном, то какой-то коридор, по которому к камере раз за разом подходит один и тот же человек? (человек меняется) Почему единственная женщина в постановке так странно играет Дункана? Причем видно, что сделано это нарочно – она же играет одного из убийц и врачей, и делает это серьезно. Но Дункана режиссер почему-то делает писклявым идиотом в белом костюмчике, который бегает как угорелый по сцене, запрыгивает к солдатам на руки и лезет к ним обниматься. Малькольм – толстяк в кильте и с сачком для ловли бабочек. Какова тут идея – мне неясно. Может быть, что королевская семья – порочна? Но опять же, пьеса это никак не подхватывает. Наоборот, непонятно, отчего так мучается Макбет, избавившись от этой странной семейки.
Совершенно не жалею, что пошла, но впечаления скорее не очень. Идей много, и некоторые из них захватывающее, а общее впечатление – сумбурности. Недавно вот прочла в статье Вишневского об акимовской постановке "Гамлета" в 1932: "Он даже был готов пойти на то, чтобы спектакль звучал как капустник". И вот я никогда не думала, что когда-либо буду цитировать Вишневского в таком контексте, но тут его слова совершенно уместны – именно что капустник получился у Яна Кляты.

Хотя, может быть, я к нему несправедлива. Может быть, такая постановка как раз хорошо иллюстрирует знаменитый монолог Макбета:

Жизнь - только тень, она - актер на сцене.
Сыграл свой час, побегал, пошумел -
И был таков. Жизнь - сказка в пересказе
Глупца. Она полна трескучих слов
И ничего не значит.
Page generated Oct. 19th, 2017 12:38 pm
Powered by Dreamwidth Studios