queyntefantasye: (Default)
[personal profile] queyntefantasye
Итак, “Макбет” в Москве: на неделе, сходила я на постановку Яна Кляты в МХТ Чехова. Вообще-то мы сначала собирались идти вместе с тетей, но потом почитали отзывы в сети, посмотрели кусочки из спектакля на ютубе, и тетя мне решительно сказала, что авангардными постановками она увлекалась в юности, а сейчас не любит, когда слишком громко, ярко и странно.
Так как я совсем не против всего этого, то пошла сама. Мне даже в общем, наверное, понравилось. Видно, что режиссер в поиске новых решений, что он очень интересно использует различные доступные ему средства, пробует то модернизацию, то интерактив, то возможности костюма. Проблема в том, что на данный момент постановка пьесы прямо представляет из себя запечатление процесса поиска; нет там единства, идеи, ее бросает от одной метафоры к другой, и время от времени – не то случайно, из-за смешения метафор, не то по какой-то непонятной прихоти автора – происходящее на сцене вызывает прямо-таки нездоровый смех.

Например: когда Макбет убивает Дункана, то все находящиеся на сцене в этот момент (Леди Макбет, спящие охранники и Малькольм) вдруг синхронно делают березку. Я, конечно, предполагаю, что это – метафора перевернувшегося мира, замещающая все нещадно выкинутые разговоры о безумной ночи, во время которой на замок спускается тьма и лошади едят друг друга, но смотрится это нехорошо и неуместно, и вызвало у публики несколько истерическое хихиканье.

Еще, например, вот интересное решение: режиссер делает сына Банко младенцем месяцев семи-восьми. Широко, в общем-то, известно, что “Макбет” как пьеса очень увлечена образом младенца в контексте жестокого, перевернувшегося мира (перевернувшегося еще до убийства Дункана; в самом начале пьесы, ведьмы обозначают это смешение понятий, произнося хором свои знаменитые строки: “Fair is foul, and foul is fair” - в переводе Пастернака: "Зло есть добро, добро есть зло!"). Так, склоняя Макбета на спланированное преступление, его жена сердито говорит:
Кормила я и знаю, что за счастье
Держать в руках сосущее дитя.
Но если б я дала такое слово,
Как ты, - клянусь, я вырвала б сосок
Из мягких десен и нашла бы силы
Я, мать, ребенку череп размозжить!
А Макбет представляет себе жалость нагим младенцем в середине бури. Позже, варя свое зелье, ведьмы положат в него “Finger of a birth-stranged babe, / ditch-delivered by a drab” (палец младенца, удавленного при рождении, брошенного в придорожный ров). А один из духов, являющихся Макбету, приходит в виде окровавленного младенца.
Поэтому, когда мы видим Банко, пришедшего говорить с Макбетом с голеньким младенцем на руках, ощущение угрозы сгущается, а уж когда Макбет сам берет ребенка на руки, глядя пристально на него (что же, я продал душу для наследников Банко?), и вовсе трудно оставаться спокойным: сразу вспоминается яростный монолог леди Макбет о вышибании детских мозгов о стену.

Но естественно, тут же начинаешь думать о логистике: а как же тогда сцена, в которой ребенок спасается от убийц? Ему, наверное, должен будет кто-то помочь. Кто же? Неужели ведьмы? И вот ты ждешь эту сцену с нетерпением, а происходит следующее: а) выключают свет, и сцена проходит в полной темноте, б) Банко со своим младенчиком в темноте непринужденно разговаривают, причем за младенчика противным писклявым голосом очень явно  говорит единственная женщина в постановке, о ней позже; диалог у них такой: младенчик монотонно пищит: "Хочу пить, хочу писать, хочу кушать, хочу тортик" (хотя в предыдущей сцене он только гулил и вопил), на что Банко так же монотонно отвечает, что они скоро придут, и он купит ребенку тортик, кексик и чего-то там еще, и в) совершенно непонятно, что вообще происходит в темноте и как младенцу удается удрать от двух убийц, которые почему-то пытаются тоже предложить ему тортик и кексик. То есть, опять же, тут с одной стороны возникает нехорошее хихиканье, а с другой просто по-человечески непонятно, с какой целью нам это показывают и понимает ли режиссер-поляк, какой эффект производит эта довольно безумная сцена.

Зачастую очень сильные моменты ни к чему не привязаны и болтаются сами по себе. Два примера. Первый: когда поднимается занавес, мы видим сцену, наполненную зелеными воздушными шарами, по которой бродят три ведьмы в ночных рубашках (в програмке их называют «вещие сестры», но не суть), играют с этими шариками, потом один лопают, пугаются, играют в похороны; они немного переигрывают, мне показалось, но в общем аллегория там просматривается довольно четкая – ведьмы как девочки, играющие человеческими жизнями, ладно. И вот когда они уходят за кулисы, из шаров вдруг молча и страшно начинаются подниматься полуголые мужчины – один, два, пять, десять, целый полк! Это сильный момент: из поля шаров рождается поле битвы, солдаты встают из-под земли, чтобы потом под нее уйти в сражении (как воины, рожденные из зубов дракона). Но этот сильный момент очень быстро теряется: во-первых, тут начинает играть громкое техно и мужчины в старательной хореографии изображают стилизованное сражение, что само по себе неплохо, но тянется так страшно долго, что успеваешь заскучать и задуматься о своем, а во-вторых, режиссер ровно ничего из этого начала не делает. Единственный момент, когда шары снова появляются (наверное) – это когда в сцене пророчества все три ведьмы почему-то появляются «беременными», и в какой-то момент синхронно лопают свои животы булавкой. Казалось бы, стоило как-то вернуться к этому образу солдат, встающих из-под земли, в конце, когда уже лес идет на замок, или хотя бы как-то использовать камуфляж, в котором сначала появляются Макбет и Банко, но нет – "лес" идет, видимо, в маскхалатах, которые больше всего похожи на самодельные костюмы елочек с какого-то праздника.

Второй момент: с привратником, выходящим после убийства Дункана. Он и у Шекспира очень метатеатральный персонаж, указывающий зрителям на некоторые главные темы пьесы, а Клята еще и локализовал этот момент. Привратник сходит со сцены в проход, такой дяденька-охранник в хаки, и начинает спрашивать у зрителей, слышали ли они стук? Ведь кто-то, кажется, стучал? Кто-то на прямой вопрос подыгрывает, отвечает, что да, слышал. Кто-то говорит, что нет. И тогда дяденька-охранник становится серьезным, даже торжественным, и поучительно замечает (передаю его монолог отрывочно, по памяти): Это очень странно, что вот тут граждане слышали, а вы говорите, что не слышали. Знаете, что это значит? Это значит, что кто-то тут кривит душой. Это, в конце концов, вопрос безопасности. Если мы были бы более внимательны, мы бы могли быстро вычислить, что стучал. Надо быть бдительными, граждане! Надо быть бдительными к звуками и даже к запахам, и тем более, к всяким подозрительным личностям. Тут он на некоторое время переходит к тексту пьесы, потом: Запасатесь платочками, в аду будет горячо. Это старая пословица, кстати, времени Шекспира.
Меня этот момент очень впечатлил, потому что я люблю метатеатр и локализацию, да и вообще сработано было просто великолепно: и смешно и страшно, шекспировский привратник вне времени, надевший форму хаки, открывающий дверь в заново перевернутый мир. Но этот эпизод кончился и он никак, абсолютно никак не был подхвачен. Вот просто он был сам по себе, как будто режиссеру пришло в голову – а что если сделать так? – но не подумалось, что надо бы эту тему как-то продолжить и привести к какому-то логическому заключению.

И вот это, наверное, мое самое большое впечатление от этой пьесы – впечатление какой-то разобщенности. В первый раз я видела, как метафора или прием – сами по себе, возможно, удачные и любопытные – становятся смешными или скучными без контекста. Да, интересно, что леди Макбет играет мужчина, да, это делает ее монолог (“unsex me here”) очень интригующим, но этот мужчина пытается довольно глупо и грубо изображать то, что он видит как женскую суетливость, кокетство. Я неоднократно видела шекспировские постановки, играющие с переменой пола, но всегда там просматривалась какая-то цель (пусть и недостигнутая), какое-то зерно. А тут было впечатление, что мужчину на роль леди Макбет взяли единственно ради этого монолога, чтобы добиться минутного впечатления, а потом уж не стали со всем остальным заморачиваться. Опять же, интересно, что сцену своего сомнамбулизма леди Макбет играет в костюме гигантского ночного мотылька, бьющегося под музыку, интересны врачи (бывш. убийцы), сидящие так обыденно на своей каталке, но это единственный раз, когда кто-то является в костюме. Метафора не вливается в логику постановки. Это сюрреальный сон? Но Макбет беседует с врачами, причем они отходят от текста, и эта локализация ну никак не соединяется с гигантским насекомым на сцене.

Почему ведьмы в какой-то момент появляются в обтягиваюших костюмах и на каблуках, и танцуют эротический танец, а позже изображают заводных кукол? Зачем над сценой летает мини-дрон? Что он изображает? Судьбу? Зачем на заднике висит огромный экран, на который проецируют то снимаемое дроном, то какой-то коридор, по которому к камере раз за разом подходит один и тот же человек? (человек меняется) Почему единственная женщина в постановке так странно играет Дункана? Причем видно, что сделано это нарочно – она же играет одного из убийц и врачей, и делает это серьезно. Но Дункана режиссер почему-то делает писклявым идиотом в белом костюмчике, который бегает как угорелый по сцене, запрыгивает к солдатам на руки и лезет к ним обниматься. Малькольм – толстяк в кильте и с сачком для ловли бабочек. Какова тут идея – мне неясно. Может быть, что королевская семья – порочна? Но опять же, пьеса это никак не подхватывает. Наоборот, непонятно, отчего так мучается Макбет, избавившись от этой странной семейки.
Совершенно не жалею, что пошла, но впечаления скорее не очень. Идей много, и некоторые из них захватывающее, а общее впечатление – сумбурности. Недавно вот прочла в статье Вишневского об акимовской постановке "Гамлета" в 1932: "Он даже был готов пойти на то, чтобы спектакль звучал как капустник". И вот я никогда не думала, что когда-либо буду цитировать Вишневского в таком контексте, но тут его слова совершенно уместны – именно что капустник получился у Яна Кляты.

Хотя, может быть, я к нему несправедлива. Может быть, такая постановка как раз хорошо иллюстрирует знаменитый монолог Макбета:

Жизнь - только тень, она - актер на сцене.
Сыграл свой час, побегал, пошумел -
И был таков. Жизнь - сказка в пересказе
Глупца. Она полна трескучих слов
И ничего не значит.
From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.
Page generated Jul. 24th, 2017 06:37 am
Powered by Dreamwidth Studios